?

Log in

No account? Create an account
Человек из Кумертау
December 1st, 2015
05:33 pm

[Link]

Previous Entry Share Flag Next Entry
V. Практики религиозного мышления, часть 1
Начните с заглавного поста

Предыдущие части:

I. Моя-не религия. Объявление и содержание
II. Краткая история моих религиозных взглядов
III. Эпистемология и христианство: общие вопросы, часть 1
III.2. Эпистемология и христианство: общие вопросы, часть 2
IV. Эпистемология и христианство: некоторые частные вопросы

В целом заголовок этого раздела применим и ко всем прочим. Тем не менее, здесь я в большей степени отойду от эпистемологии и сосредоточусь на некоторых отдельных практических вопросах, связанных с мышлением и религией (опять же, в первую очередь христианством). Впрочем, мое разделение вопросов на разделы получилось весьма условным, и здесь всё еще будет немало эпистемологии. А еще этот раздел получился самым большим.

Выбор истины

Есть вещи, которые мы никак не решаем; например, видя, что холодильник белый, мы не принимаем решения считать его белым, мы просто обрабатываем поступившую информацию. Есть более сложные ситуации: например, есть несколько вариантов, какую квартиру снять, и мы точно не знаем все подводные камни каждого из них. Тогда мы принимаем решение, основанное на предположениях, носящих вероятностный характер. Но когда мы выбираем, какую футболку сегодня надеть, не происходит и этого – мы просто выбираем ту, которая сейчас более приятна, а не пытаемся разрешить некую неопределенность в знаниях. Первые и второй вариант предполагают обработку внешних знаний, второй и третий – факт выбора. Назову для удобства первый «получением знаний», второй «принятием решения при неопределенности», третий – «просто выбором». (Это условная классификация, в ней есть определенные недостатки, точнее, приближения, на которые я пошел специально, чтобы не удлинять текст пояснениями и формальностями; следует следить не за классификацией, а скорее за примерами и механикой мышления в них. Понятно, что строго нет большого смысла отделять получение знаний при разборе неопределенности от простого получения знаний, анализ системы предпочтений при неопределенности от анализа при простом выборе, а принятие решений при неопределенности включает в себя определенные математические проблемы, которых обычно нет без нее и которые я здесь не упомянул etc., но на практике удобно бывает думать в категориях подобных приближений.)

Получение знаний не предполагает принятия решения. Даже если речь идет не о точном знании, а о вероятностном. Мы просто присваиваем утверждениям значения вероятности: например, исходя из предыдущей статистики езды по определенному маршруту, где встречаются пробки, в какой-то момент на этом маршруте я могу сказать: 90%, что я приеду в строк от 15:21 до 15:43. Если в этом процессе что-то ощущается как выбор, как произвольное назначение какой-то величины, значит, я фантазирую, добавляя ту информацию, которой у меня не было, и это уже не получение знания. (Например, если я сказал «Не знаю точно, когда я прибуду, так что буду считать, что в 15:30». Пока я помню, что это примерное значение, ничего страшного, но если я подменил распределение вероятности этим значением, я уже не могу называть это получением знаний.) Определенный выбор на практике здесь, в общем-то, есть в качестве приближения полного расчета, например, если мне нужно оценить достоверность нескольких десятков конкурирующих гипотез, я выберу несколько наиболее достоверных; это, по большому счету, упрощение, которое выкидывает часть информации, но на практике может быть хорошим решением, экономящим силы. Тем не менее, это не произвольный выбор; это интуитивная оценка, эвристика, которая должна хорошо приближать рациональный расчет. Она ощущается не так, как произвольный, эмоционально или ценностно обусловленный выбор; последний говорит о том, что на данном этапе вы делаете что-то не так.

Принятие решения при неопределенности означает, что нам нужно сделать выбор, когда информации для этого недостаточно. Вернемся к прошлому примеру. Допустим, мне прямо сейчас нужно позвонить и сказать моему товарищу, с которым мы хотим встретиться, во сколько я приеду, чтобы он меня ждал (будем считать, что он приезжает точно когда я назову, но если у него есть своя неопределенность, это не сильно усложняет задачу). Я ценю свое время и время товарища, мы оба хотим закончить встречу как можно раньше; кроме того, если я назову слишком раннее или слишком позднее время, кому-то придется прождать. Что мне назвать? Думаю, если я назову 15:32, это будет достаточно удобно: с 90%-й вероятностью тот, кому придется ждать, не прождет дольше 11 минут, а в среднем и того меньше (необязательное для понимания математическое примечание для тех, кому оно надо: на самом деле у меня для времени прибытия есть гладкое унимодальное выпуклое распределение, а вышеназванный доверительный интервал – просто удобная аппроксимация для оценки границ). Я выбираю время, к которому прошу товарища приехать; однако этот выбор основан на полученных знаниях, где мы ничего не выбирали, просто считали вероятности. Этот выбор основан на выборе предпочтений (например, если я ценю свое время больше, чем товарища, я назову для него момент поближе к 15:20, и наоборот, в зависимости от того, насколько я ценю чье время больше), выбирать предпочтения вполне нормально (это не что-то, что существует независимо от тебя), в отличие от знаний, которые описывают то, что уже есть. Я не выбираю, во сколько я приеду, я выбираю, что мне делать с тем, что я предполагаю о времени своего приезда. Принятию решения и применению ценностных ориентиров предшествует получение знаний, в котором никакого выбора нет.

Просто выбор, вроде футболки, предполагает только выбор и оценку предпочтений, не получение каких-то нетривиальных знаний. (Строго говоря, этот вариант, как и первый, – крайний случай второго; на практике же разница вполне заметна.)

К какому из вариантов относится выбор религии? Вероятно, ко второму: он связан с реальностью, но требует принятия решения (хотя в идеале к первому, если не рассматривать этический аспект). Но принятие решения при неопределенности, содержащее выбор, как было замечено выше, начинается с получения знаний, где никакого выбора быть не должно. В идеале человек должен оценить достоверности для разных религий быть истинными без какого-либо «выбора», а затем (если это еще не разрешит вопрос) принять, какие практические следствия это влечет. (Если бы это было так, то, как отмечено выше, была бы куча людей, считающих, что христианский Бог есть, но дружить с ним не стоит.)

На практике для религиозной психологии этот процесс в лучшем случае представляет собой неудобоваримую смесь получения знаний и принятия решения, не разделенную причинно (в худшем – «просто выбор»). Если у меня есть возможность жить вечно в раю, я хочу верить в это; если у меня ее нет, я хочу в это не верить, – это принцип, который определяет, интересует ли нас в принципе истина или же только фантазии, и этот вопрос независим от того, хочу ли я жить вечно в раю. (Но решение должно быть основано на обоих ответах.) Однако в психологии религии очень сильна тенденция (хотя явно это не говорится) смешивать эти ответы, например, считать (или, скорее, ощущать), что человек, который не верит в рай и ад, не хочет бессмертия, что вера в Бога – это свободный выбор возможности Бога.

С одной стороны, это непонимание механизма познания, в котором «выбор» маркирует внесение ошибки в оценку достоверности суждений, непонимание, что выбор применим к действиям или предпочтениям, но не к картографированию местности. Подобную ошибку (точнее, упрощение) люди, не привыкшие к работе с неопределенностями, делают не только в религии.

С другой стороны, в религии на выборе делается большой акцент. Если человек, который «выбрал», что Первый канал говорит правду, а «Новая газета» ложь, чаще всего даже не скажет это вслух (но будет пользоваться этим инструментально и, вероятно, неплохо понимать, что это приближение), то в христианской апологетике тема выбора звучит постоянно. И это скорее свидетельствует об упомянутом выше, об отсутствии у верующих по большей части действительной убежденности в своей вере, о ее декларативности. Нельзя выбрать, что Земля вращается вокруг Солнца, но можно выбрать, за какую футбольную команду болеть. Разумеется, это происходит неосознанно и проявляется непоследовательно (во многих вопросах при этом верующие начинают говорить так, как будто Бог есть; в вопросах взаимодействия с социумом, включая дискуссии, хождение на мессу и на исповедь, и личного благочестия тоже Бог как бы есть, но не в более эмпирических).

У этого легитимизированного источника систематических ошибок есть и несколько практических следствий. Например, верующие склонны проецировать этот подход на других. Многими креационистами, например, без тени сомнений заявляется, что эволюционистам нравится считать, что они произошли от обезьян; верующим часто кажется, что неверующие почему-то приняли странное решение не верить. Первый шаг, нерационализированное получение знаний, опускается, и риторика обсуждения причин принятия веры больше похожа на общение футбольных фанатах о причинах их клубных симпатий, чем на симпозиум врачей, пытающихся определить, чем именно болен пациент (и я бы поостерегся врача, который пользуется концепцией «выбора», назначая мне диагноз).

Из всех тем, о которых я здесь упоминаю, об этой я говорю из наиболее шкурных интересов. Я предвижу (вероятно, в довольно мягкой форме; думаю, это будет не личная неприязнь, а логичное продолжение определенного стиля мышления; впрочем, смотря от кого) гипотезы о причинах моей апостасии (сама эта концепция и соответствующая риторика имеет смысл только в контексте клубного фанатства, но не вопроса истины). Что я обижен и травмирован религией вообще и католической церковью в частности. Что у меня что-то стряслось и поколебало мою психику. Что я предпочел поклоняться гуманизму и разуму вместо «Истины», не выдержав ее «света». Если вам правда пришла в голову какая-то такая или столь же релевантная гипотеза, то, возможно, церковь для вас – что-то вроде клуба, внутри которого чтут внутриклубную взаимную верность и ожидают от его членов определенного кодекса поведения, в том числе речевого, но в который вступают произвольно, по вкусу.

(Если вдуматься, то растущие из этого подхода идеи, скажем, клятва разделять учение церкви или объявление предательством выхода из нее, страшноваты. Это как сказать «я всегда буду верить, что все кошки рыжие, и если мне покажется, что я вижу не-рыжую кошку, я буду думать, что глаза меня подводят, и если я смогу на самом деле убедиться в реальности не-рыжей кошки и таким образом стану уверен, что рыжие кошки есть, я не просто буду лгать, но даже переопределю само понятие уверенности». Клятва в верности учению, даже если на момент произнесения человек в нем убежден, это обещание лгать в гипотетических ситуациях, а концепция апостасии – принуждение к выбору между верностью и истиной. Тот, кто принуждает к такому выбору, недостоин верности; тот, кто внутренне честен и последователен, не нуждался бы в риторике выбора истины.)

Шире, у религиозного мышления есть привычка смешивать «я считаю убеждение верным в том смысле, что это объективно так» и «я одобряю, чтобы это было так» по отношению к вероучительным и близким к ним утверждениям, в ряде случаев вплоть до естественнонаучных вроде психологии и биологии; второе может тут же перетекать в первое, а непризнание оппонентом первого без каких-либо переходов воспринимается как то, что ему не нравится это убеждение, он хотел бы, чтобы это было не так. Многие католики не одобряют гомосексуальное поведение, обосновывая это тем, что так учит церковь, но готовы уйти из церкви, если она изменит свое мнение по этому вопросу. Очевидно, что здесь имеет место перестановка истинной причины убеждения и называемой, это по факту отрицание послушания (о горячей любви к которому говорят католики этого сектора); но, мне кажется, тут еще и смешение собственного отношения (что я чувствую, думая о гомосексуалах) с тем, что выдается за убеждение о чем-то объективном (чего на самом деле хочет Бог и что значит гомосексуальное поведение для человека) вплоть до их неразличения, до того, что в ментальной карте верующего по ряду таких вопросов это одна точка, а не точки, между которыми есть связь. Креационист, который говорит «Э, так вам нравится думать, что ваша бабушка была гориллой?», не опускает промежуточные предположения вроде того, что оппонент выбрал это убеждение, для него «мне нравится думать, что человек произошел от обезьяны» и «я думаю, что теория эволюции верна» ощущаются как буквально одно и то же утверждение. (Разумеется, нельзя сказать что буквально все христиане думают так о буквально всех утверждениях, но подобная тенденция очень сильна и заметна; даже у образованных и рефлексирующих верующих она может проскакивать хотя бы как первая, до-рациональная реакция.) Это еще одно свидетельство, что утверждения веры помещены не в тот же кластер, что и простые вещи, которые можно эмпирически изучить, что это что-то вроде замаскированных заявлений, в каком мире хочется жить, а не кусочки объективной реальности. (У меня есть внутренне понимание того, как ощущаются изнутри подобные убеждения, ведь я был верующим, но как-то более точно передать это ощущение пока затрудняюсь. Скорее потому, что этот режим мышления крайне несогласован.)

(Кстати, логичное следствие идеи того, что религиозные взгляды есть результат произвольного выбора, – тенденция ощущать верующих как более нравственных людей, чем неверующих. Она почти не присуща «продвинутым» христианам, но наблюдается в широкой религиозной психологии. С чего бы человеку с относительно требовательной этической системой выбирать мировоззрение, где этике нет внешней поддержки? Думаю, этот психологический момент в большей степени ответственен за эту идею, нежели более рассудочный вывод нравственности из религии; здесь, наоборот, религия ощущается как то, что строится вокруг нравственности.)

Авторитеты, прогресс и бремя, которое нельзя отдать

Ни один человек не знает всего известного человечеству сразу. Когда мы болеем и не знаем, что это и что с этим делать, мы не идем изучать курс медицины, а обращаемся к врачу, который имеет большие знания и опыт (как правило). Когда по радио передают, что мост перекрыт из-за штормового предупреждения, мы доверяем сообщению и меняем свои планы, а не едем вначале проверить (как правило). В мире, где знаний много, а проверить какой-то факт или обсчитать сложную задачу самому без профильных знаний и навыка решения, разумно наличие экспертов и определенное доверие к ним.

Является ли знание, полученное от эксперта, недостоверным, так как оно непосредственно не подтверждено? Нет; симптом болезни – свидетельство, более вероятное при болезни, чем без нее; но и заключение врача тоже. Оно носит вероятностный, корреляционный характер: медицина знает не всё, да и врачебные ошибки случаются. Однако если врач сказал, что у вас синдром Парфентьева-Мартынова, то это, хоть и не абсолютное, но довольно сильное свидетельство того, что у вас на самом деле такой синдром. Сцепленность симптомов (а также анализов и прочих свидетельств, которые дают поставить диагноз) с болезнями подкреплена более чем сотней лет научной медицины, огромным числом наблюдений, постоянно дополняющихся, проверяющихся и прогоняющихся через строгие статистические критерии, возможно, более строгие, чем во многих других науках. Сцепленность показаний врачей и болезней (точнее, врачи сцеплены с симптомами и анализами, а те с болезнями, как сказано выше) подкреплена их медицинским образованием, отлаженностью механизмов работы системы здравоохранения (возможно, в некоторых странах она заметно хуже, чем в некоторых других, но в целом очень и очень эффективна, если сравнить с тем, что было еще лет 150 назад), успешностью работы врачей в целом, репутацией конкретного врача (складывающейся из его успехов ранее) и другими свидетельствами. Симптомы с анализами и заключения врачей – непохожие внешне, но валидные свидетельства с одинаковой семантикой внутри формулы Байеса. Доверие экспертам как минимум бывает обоснованным столь же, сколь собственные наблюдения и выводы.

В религиозной среде не особо принято полагаться только на свои выводы (по большому счету, такой человек скорее всего и не окажется религиозным, по крайней мере церковным). В христианстве обычно с уважением прислушиваются к большому числу авторитетов, от апостолов (к самому Христу отношение более специфическое) до мыслителей самого недавнего времени вроде Антония Сурожского, Клайва Льюиса, Александра Меня, римских пап и прочих. (При этом для разных конфессий и отдельных крыльев внутри конфессий выборка релевантных авторитетов сильно разнится. Религиозная любовь к авторитетам, как ни странно, в либеральных кругах не особо меньше, чем в консервативных, зато их набор другой.)

На первый взгляд ничего порочного в любви к авторитетам нет: не могу же я и правда знать и понимать всё, поэтому логично доверять выводам религиозных авторитетов аналогично тому, что говорят светские эксперты. Но практически это очень разные отношения, и процессы извлечения полезной информации из авторитета и эксперта тоже разные (для удобства я буду говорить «эксперт» о врачах, физиках и т. п. и «авторитет» об апостолах, священниках и т. п. в этом разделе, намеренно сужая термины, чтобы делать меньше ремарок).

(Разумеется, те негативные свойства, которые присущи религиозному подходу, встречаются и за его пределами, менее системно, но всё же. Я не хочу сказать, что религиозные авторитеты всегда воспринимаются так-то, а светские эксперты всегда так-то. Хотя религиозные существенно ближе к «всегда».)

Наиболее заметная и очевидная разница – всеохватность религиозных авторитетов. К врачу мы идем, чтобы получить диагноз и лечение, но его мнение по поводу юридических вопросов мы воспримем куда более критично и, вероятно, постараемся уточнить у более надежного в этом вопросе источника. (Разумеется, например, физику я больше поверю в вопросе не-физики, чем случайно взятому человеку, потому что физики в среднем умнее и лучше образованы, однако всё еще заметно меньше, чем тому, для кого интересующий меня предмет близок и который в нем хорошо ориентируется.) Религия же никогда не страдала скромностью и пытается даже сейчас охватить буквально всё (не в смысле буквальной власти церкви в обществе, а в смысле того, что христианские мыслители никогда не ограничивали круг вопросов, о которых говорили с точки зрения своей религии). Даже когда религия говорит, что наука – отдельная от нее область, которая совсем о другом, она всё еще не перестает пытаться включать науку в свою философию, говорить о том, какие практические выводы следуют для христианина из всего, что происходит, и всё такое. Но никто не может быть столь всезнающим и умным, чтобы ему можно было поверить априори в любом вопросе (не прочесть и проанализировать предоставленные аргументы; идея авторитета в том, что мы доверяем его выводам, которые не можем отследить, с его помощью или без; если текст содержит все нужные аргументы и мы можем их проверить и понять, то в идеале мы вообще не должны обращать внимания, кто его автор и насколько он авторитетен). Эксперт компетентен в какой-то области в силу глубокого ее изучения и применения на практике, но его компетентность – не внутренне присущее ему свойство; авторитет же ощущается как некто, кто сделан из другого теста, кто обладает свойством «произносить правильные вещи». Для религиозного сознания мысль, что авторитет ошибался, вызывает дискомфорт; если конкретный христианин не согласен с тем, что писал какой-нибудь отец церкви, он либо просто закроет глаза и найдет цитату из какого-нибудь другого христианского авторитета, либо будет изобретать альтернативное толкование, но честно сказать (за исключением очень редких случаев) «он был толковым человеком, но вот здесь, я думаю, что-то не то написал» очень и очень часто не решится.

Эта разница соседствует и с другой: с возможностью и опытом непосредственной проверки. О враче, юристе или экономисте можно составить мнение на основе их предыдущего опыта; будучи достаточно большой, статистика опыта даже делает практически незначимой информацию, например, об образовании эксперта. В книге религиозного авторитета серьезный анализ нерелигиозными глазами, скорее всего, отыщет множество ошибок в рассуждениях, но крайне редко что-то проверяемое простым опытом, очевидным для верующего. Исключения же работают скорее против религиозной практики: авторитет, живший достаточно давно и сделавший ряд вполне естественнонаучных заявлений, которые впоследствии оказались ложными, в глазах верующих всё еще остается авторитетом в других вопросах (в особо запущенных случаях его естественнонаучные высказывания начинают трактоваться как метафоры и иносказания), хотя, если я не могу непосредственно проверить высказывания эксперта в одной сфере, но вижу, что в другой он явно ошибается, я весьма критично к нему отнесусь, и понадобится очень заметное подтверждение его компетентности в незнакомой мне области.

В целом одно из важных качеств эксперта – знание границ своей компетентности и умение сказать «не знаю». Религиозные мыслители не то чтобы никогда не говорят эту фразу, но в целом очень ее не любят и стремятся найти хотя бы какой-нибудь ответ (а чаще, как было указано выше, декларацию, поверхностное заявление, делающее вид, что оно ответ); такой подход определенно не влечет ничего хорошего. (Интересно, что для религиозного мышления определение истинности или ложности суждения скорее формулируется не в эпистемических категориях достоверности, ошибок, подтверждения, а в социальных и моральных, таких как послушание авторитетам или наоборот вольнодумство, принятие убеждения как маркер принадлежности к определенному политическому крылу или даже моральных установок, необходимость особого права на оспаривание авторитетов и т. п. В этой ролевой модели для обычного верующего считается некрасивым не соглашаться с авторитетом, а для авторитета – говорить «не знаю».)

Почитать авторитет – правило; в дискуссиях между религиозными людьми можно живо наблюдать забавный способ его обманывать: вместо собственной аргументации выбираются подходящие цитаты из подходящих авторитетов, а вместо своего аргумента позволяется ответить аргументом из другого авторитета. Действительно, кто я такой, чтобы возражать Иоанну Златоусту, но вот Фома Аквинский писал следующее... В более здравом мире сам факт наличия рассогласованности авторитетов потребовал бы выкинуть в окно идею, что нужно заслужить особое право не соглашаться с кем-либо. Увы, это характерно не только для религии. На человека, сказавшего «Ну, здесь Ньютон сказал очевидную глупость», скорее всего посмотрят, как на желающего выделиться, в то время как в культуре качественного мышления и дискуссии это была бы вполне ординарная мысль. Ньютон сказал множество вещей, которые были проверены и оказались потрясающе точными, глубокими, значимыми, он заслуживает уважения и славы, но это не означает, что я должен развернуть стрелку причинности и решить, что раз уважаемый и прославленный Ньютон сказал какую-то вещь, то она верна. Я еще могу оценить ее как более достоверную, если это что-то непонятное для меня, но когда смысл и логика аргумента очевидны, то авторитет автора исключается из расчета. Если я улетаю в космос на год и могу взять с собой только одну книгу, чтобы перечитывать ее много раз, но выбрать могу только по автору и названию среди тех, которые я не читал, то есть смысл исходить из того, что я слышал об авторе. Но если я выбираю среди уже прочитанных мной книг, то знание о репутации автора – совершенно избыточная информация. (Немного технических подробностей.)

Есть и другие проблемы с авторитетами. Для религиозного мышления характерна концепция сакрального знания из глубины времени, которое по мере приближения к нам всё портится. На христианство и другие религии, основанные на идее откровения, это очень хорошо ложится: главное знание получено где-то там, в истории, и чем дальше, тем меньше мы сохраняем (даже в католичестве тенденция думать так есть, несмотря на концепцию развития догматики и учения церкви). Послания апостолов значат больше, чем труды отцов церкви, но те важнее схоластических богословов, которые, в свою очередь, превосходят мыслителей Новейшего времени. Но даже Честертона и Льюиса уважают больше, чем тех публицистов, кто еще жив, и если по отношению к художественной литературе это может быть понятно (в крайнем случае это дело вкуса), то для текстов об идеях и мыслях эта концепция порочна. Человечество не теряет знания, оно их собирает, отказываясь только от предрассудков; идеи воспроизводятся и трансформируются, они не привязаны к каким-то личностям. Если кто-то очень давно высказывал идею, которую мы сейчас не разделяем, то, вероятнее всего, эта идея была заблуждением. Мифология о наших мудрых предках, которые знали многое, это всего лишь... мифология, и довольно вредного толка. Это звучит довольно кощунственно: наша культура, даже светская, все еще проникнута печальной тенденцией поклоняться авторитетам, – но исторически это так. Даже самые умные люди в античности не знали того, что сейчас известно любому школьнику (и нет, они не знали «чего-то другого, более глубокого и неведомого нам»), их можно уважать и ценить за то, что для своего времени было значимо и ново, но никак не считать, что их труды сами по себе хотя бы сравнимы с современными научно-популярными книгами (последние, возможно, выросли из тех трудов, но ничего не потеряли).

Из всех великих умов больше всего меня восхищает Евклид. Плоская геометрия кажется обыденной штукой, но уже идея аксиоматической математики, того, что математически можно описывать импликации, а не эмпирические свойства реальности, но эти свойства можно упаковывать в аксиомы, – эта идея нетривиальна, и если вы специально не вникали в этот вопрос, не думали над ним (даже если знаете, как решать школьные задачи с треугольниками), возможно, вы не до конца понимаете важность и мощность этой идеи (хотя для современной науки она уже вполне обыденна). Для времен Евклида она была потрясающе нетривиальной, куда большим прорывом, чем открытия Ньютона в свое время или революция в физике начала XX века, – не по самой материи открытия, но по ее сравнению с контекстом. Я не настолько хорошо знаю историю науки и философии, чтобы утверждать это точно, но кажется вероятным, что это была самая потрясающая на фоне текущего контекста идея в истории человечества. Труды Евклида относительно больше, чем любые другие, и абсолютно больше (в смысле значимости, а не строгого включения мыслей), чем вся греческая философия до нашей эры. Но хороший современный учебник геометрии абсолютно больше трудов Евклида. Все хорошие идеи сохраняются и трансформируются, все авторитеты сами по себе (и конкретные их тексты) устаревают. Величайшая для своего времени идея – тривиальный материал школьного урока сейчас (впрочем школьное преподавание геометрии скорее не раскрывает смысла аксиоматического подхода, но уже студенты, изучающие математические и технические дисциплины, узнают о нём куда больше, чем сказал Евклид).

Даже внутри христианства авторитеты устаревают, сколь бы оно ни декларировало обратное. Честертон спорен почти везде, но он сказал больше хороших вещей, чем Фома Аквинский, а Фома – чем апостол Павел (и даже чем евангельский Христос, но о восприятии евангелий я скажу ниже). Внимательное и непредвзятое рассмотрение истории, чтение текстов и разбор идей делают очевидным порочность предпочтения несовременных авторитетов. Эйнштейн был наиболее заметным и революционным физиком XX века, но тот, кто изучает физику, должен скорее обратится к современным трактовкам, уточненным и улучшенным, но вобравшим в себя всё ценное из оригинальных работ Эйнштейна, чем к самим этим работам; нет причины, чтобы в других сферах стоило думать иначе.

(Не стоит смешивать ум автора и абсолютную ценность работы. Средний городской учитель физики ближе к истине, чем Фома Аквинский, но Фома определенно умнее. Ум – это насколько ты можешь сдвинуть картину мира. Текущий контекст – это на каком ты этаже, а ум – насколько высоко ты умеешь прыгать. Поэтому в том, чтоб сказать, что Фома ошибался, нет никакой позы – ты просто уже родился на много этажей выше, как бы высоко в свое время ни прыгал Фома. Думаю, стандартное неприятие фраз вроде «Ну, здесь у Ньютона явная ошибка» во многом связано с непониманием этой разницы, которое типично не только для религии. И, да, я полагаю, что вся философия старше двух веков стоит изучения только в этнографическом плане, как, впрочем, и огромное количество более современной. Возможно, будь у нас возможность пообщаться с Сократом, это бы имело смысл – некоторые вещи не всегда отражаются письменно, но передаются при личной беседе, некоторые вещи, которые мы еще не умеем формализовывать и записывать, и это одна из причин, по которым личное обучение всё еще имеет смысл, хотя есть книги. Но я уверен, что всё, записанное за Сократом и имеющее идейный, а не только художественный, смысл, найдется у современных авторов в улучшенном виде, хотя и необязательно в узнаваемом.)

Цепь не рвется, только если все звенья до одного достаточно прочны; чем их больше, тем менее это вероятно, и поэтому короткие цепи обычно лучше длинных; выводы, которые ты можешь воспроизвести (неважно, если не с нуля), надежнее, чем мысли величайших авторитетов, которые мы разделяем только в силу самого авторитета и не можем реконструировать сами.

Еще одна вещь, касающаяся авторитетов, в общем, не относится напрямую к темной эпистемологии их почитания, о которой были предыдущие абзацы. Христианство заявляет, что человек несовершенен; он не может дерзнуть, что постиг истину, и поэтому ему нужны авторитеты, на которые он сможет опереться и в послушании их учению узнает истину. Но никто не может освободить нас от ответственности определять достоверность суждений. Если я пришел к выводу, что Земля шарообразна, то только я отвечаю за то, как я обработал свидетельства, которые привели меня к этому. Но если я услышал от учителя, что Земля шарообразна, то я всё еще отвечаю за то, что доверяю этому учителю. В некоторых случаях цепочка, включающая промежуточного эксперта, может дать более достоверный результат (например, оценка симптомов врачом, а не мной самим), но это, по большому счету, количественная разница. Никакой авторитет, никакое учение, никакая религия и никакая церковь (даже будь она истинной) не могут возложить на свои плечи это бремя. И решение доверять тому, что написано в катехизисе, ничуть не менее своевольная попытка разума найти истину, чем вольнодумство Вольтера.

***

В следующей части продолжим.

Дальше:

V.2. Практики религиозного мышления, часть 2
VI. Что остается, если убрать религию
VII. Практические следствия
VIII. Эпилог

Tags: , , , ,

(Leave a comment)

общение во многом здесь Powered by LiveJournal.com