?

Log in

No account? Create an account
Человек из Кумертау
December 1st, 2015
05:35 pm

[Link]

Previous Entry Share Flag Next Entry
V.2. Практики религиозного мышления, часть 2
Начните с заглавного поста

Предыдущие части:

I. Моя-не религия. Объявление и содержание
II. Краткая история моих религиозных взглядов
III. Эпистемология и христианство: общие вопросы, часть 1
III.2. Эпистемология и христианство: общие вопросы, часть 2
IV. Эпистемология и христианство: некоторые частные вопросы
V. Практики религиозного мышления, часть 1

Продоложение предыдущей части.

Библия

Cause the Good Book is a book and it is good and it's a book.

Тим Минчин


Протестантский принцип «Sola scriptura» невозможен и никогда никем на самом деле последовательно не практиковался, только заявлялся. В этом отношении позиция католиков и православных выглядит логичнее: первична основанная воплощенным Богом церковь, у которой есть писание, предание, практика и догматика, но не писание определяет церковь. Однако даже у православных с католиками есть тенденция придавать Библии на словах намного большее значение, чем происходит реально, да и официально ее статус объявлен существенно более значимым, чем любых других текстов (кроме догматических формул).

Я не буду вдаваться в вопрос исторической достоверности отдельных частей Библии. Многие христиане и не считают ее исторически достоверной (в первую очередь Ветхий завет; события Нового, как правило, считаются буквально произошедшими именно так и именно как написано с погрешностями не особо большими, чем разница между каноническими евангелиями). Я скорее коснусь некоторых практических моментов ее толкования.

Именно Библия указывается в качестве источника ряда правил и утверждений, а не заявления, которые делает церковь. Даже сами церкви, как правило, говорят «мы учим, что..., основываясь на следующих местах из священного писания: ...», а не «мы в силу того, что Бог через церковь передает безошибочное учение, выражаем, что..., и в Библии, которая родилась аналогичным образом, это находит подтверждение» (хотя последнее было бы внутренне логичнее).

На практике Новый завет (что уж говорить о Ветхом) не содержит какой-то конкретной, четкой, однозначной системы взглядов; там можно найти множество очень разных вещей; какие-то почти все понимают буквально, какие-то аллегорически, на какие-то закрывают глаза. Когда христианин говорит, что его убеждение основано вот на этой цитате из евангелий или посланий, скорее всего, найдется другое место там же примерно с той же ясностью выражения мнения, из которого христианин не делает таких выводов. Постфактум, скорее всего, будут приведены аргументы и объяснения, но на деле это означает одно: Библия не является аргументом для христианина. Христиане верят в цепочку описанных в евангелиях событий от рождения Христа до его смерти, воскресения, вознесения и момента, когда апостолы образовали прототип современной церкви, но высказанное Христом или апостолами учение не является реальным аргументов для верующих, только фальшивым. Нельзя сказать, что между содержанием Нового завета и христианством как набором убеждений нет общего, но это общее – то, что говорит церковь (причем, как правило, здесь и сейчас), никак не сам текст Библии. (Некоторые люди в истории, желающие верить, пытались, правда, следовать конкретно Новому завету не через призму церкви. Они оказывались вне мейнстримных церквей, в небольших сектах, и ничем хорошим это не заканчивалось.)

Для католичества и православия было бы не то чтобы логично, а просто честно сказать, что в Библии самой по себе нет ничего особенного, сказать «мы не исходим из нее и не опираемся на нее, это просто исторически важный текст, но не источник учения». Это бы противоречило декларациям церкви, но соответствовало ее практике. (А вот возможно ли сделать нечто последовательное из протестантизма в этом вопросе, я очень сомневаюсь.)

Чтение евангелий очевидно (для верующих, привыкших к восприятию его уже изнутри религии, менее очевидно, но я это заметил за 4 года до отхода от веры, научился игнорировать, но немного удивляюсь, почему об этом моменте сравнительно редко говорят) восстанавливает контекст: учение Христа, как оно описано, говорит о скором конце света, буквально в течение срока жизни еще живущего поколения, и следует отбросить мирское и спасать свою душу. Странности вроде того, чтобы раздать имение и нищенствовать, не заботиться о вре́менном, то, что называют непосильным бременем Евангелия и всё прочее, что заставляло размышлять богословов столетиями, объяснимо с этой точки зрения, причем явно проговоренной в тексте. Иисус Христос евангелий – пророк скорого конца света, призывающий поторопиться. Новый завет содержит некоторые неплохие этические рекомендации и интересные мысли; это, несомненно, одна из наиболее содержательных философских книг, созданных в то время. Но если смотреть на него, как на откровение Бога, мы увидим, что он построен вокруг предсказания, которое оказалось ложным. По-хорошему, следующее поколение после апостола Павла (особенно если бы он не вносил мощных дополнений) должно было недоуменно спрятать его на полочку как исторический документ и сказать «расходимся, ребята».

(Кстати, похоже, христиане первых трех веков действительно не искажали Библию, а считали, как и более поздние толкователи, что странные места имеют более сложное, чем очевидное, толкование. Иначе бы их вымарали. Впрочем, возможно, какая-то редактура имела место. Историю о том, что были десятки евангелий, Никейский собор оставил только четыре, а в тех было что-то совсем другое, я слышал, но она похожа на политически ангажированный аргумент, и я не в состоянии как-нибудь достоверно оценить, что именно там было. Стоит избегать аргументов неизвестной достоверности даже в поддержку своей позиции.)

Отношение верующих не конкретно к Библии, а к учению и практике церкви вообще на текущий момент также чем-то похоже на подобную рационализацию. Христианин обычно считает учение церкви достаточно единым и следующим как минимум одной и той же линии развития (или вообще почти неизменным), принимая современное его состояние и общее места современной же апологетики за важные части этого постоянного учения. Однако состояние христианской мысли сейчас, даже в достаточно консервативных конфессиях, во многом плод последних двух столетий; многие популярные идеи, вызывающие симпатию людей к христианству, скорее всего были бы осуждены лет 500 назад. Христиане принимают за учение церкви достаточно произвольный текущий и временный слепок состояния церкви; если оставить только то, что действительно было общим для всего времени существования христианской религии, то этот остаток будет куцым, сухим, требовательным и почти совершенно лишенным того очаровательного флера, которым проповедники вроде Честертона его окутали. (Ряда других очаровательных флёров, любимых другими целевыми аудиториями, у него тоже окажется существенно меньше.) Христианское учение хочет казаться цельным и объемным, но это иллюзия; современный христианин говорит «ну да, инквизиция находила нормальным уничтожение еретиков, но это было временным заблуждением, а вот то, что в священники можно рукополагать только мужчин, – действительно часть вечного цельного учения церкви», но, вполне возможно, лет через 300 (если к тому времени церкви один за одним не растеряют всех прихожан, что я нахожу вполне вероятным) уже об этом мнении будут говорить как об устаревшем заблуждении.

Немного психологического

Я не большой специалист в психологии; свойства психики, которые приводят человека к религии, и то, каким становится религиозный человек, – очень большая, широкая и интересная тема. Без разговора о ней этот текст был бы немыслим, но я не могу действительно серьезно в нее углубиться. Однако опишу пару моментов.

Разные религии в основном не-гуманистичны в простом смысле этого слова, то есть не считают человека (по крайней мере, в «земном» существовании) высшей ценностью, даже когда относятся к нему в принципе неплохо. Постулируемое спасение души в христианстве значимее наблюдаемых смертей и страданий, верность Богу значимее, чем спасение жизни (отсюда мученики), планы и задумки Бога, неизвестные нам, ценнее наших сиюминутных желаний и предпочтений. В теории это еще не то же, чтобы считать человека незначимым...

... однако на практике не-гуманизм легко и непринужденно становится антигуманизмом. Если ересь способна погубить душу, можно физически уничтожить еретика. Если наше учение не одобряет гомосексуальное поведение, можно унижать гомосексуалов, ведь вечность важнее земных страданий. Если социальное устройство несправедливо и лишает людей значимых для жизни материальных благ, не стоит протестовать, потому что послушание важнее земного комфорта. Исторически христианство было таким и сейчас в немалой степени остается. Эти и подобные идеи в современном христианстве почти не озвучиваются вслух, однако регулярно что-то такое прорывается в высказываниях священников и мирян, политических заявлениях церквей и их действиях. В закамуфлированном виде многие проповеди содержат антигуманистический посыл. Некоторые христиане считают, что подобные вещи – болезнь религии, а не следствие ее сущности; вероятно, в какой-то степени это так и, вероятно, многие религиозные люди этому не подвержены. Но всё же я полагаю, что на статистическом и системном уровне не-гуманистические сверхценности логично становятся антигуманистическими, «духовность», которая «выше» человека, влечет низкую и мерзкую политику. Мученик кажется противоположным палачу ереси, но они порождены одной системой.

(Это не то же, что рисковать своей жизнью ради блага других. Пожарный, знающий, что может умереть, спасая других, вовсе не борется за сверхценности, его волнует человеческая жизнь, хоть и не своя. Гуманизм не требует эгоизма, альтруизм не означает сверхценностей.)

Еще одно проявление религии в психологии, которое мне (в отличие от многого, здесь описанного) не было глубоко присуще, но очень распространено, – молитвенная практика. Не знаю, как влияет на психику молитва сама по себе, возможно, не очень сильно. Тем не менее, то, как и зачем христианин молится, имеет свои дурные последствия.

В христианской картине мира цели Бога человеку неизвестны и с его желаниями могут не совпадать. Когда христианин молится об успехе дела, он говорит Богу, чего хочет, однако совсем не уверен, хочет ли Бог того же. Более того, Бог никак конкретно не указывает, чего именно следует делать (кроме самых общих правил). Молитва Богу с просьбами организовать реальность каким-нибудь образом похожа на просьбы ребенка властному родителю, который всё слышит, не говорит, что он сделает или нет, делает только часть того, о чём просят, хаотичным для наблюдателя образом, и ребенок не может даже понять, почему, как и зачем родитель это делает; притом утверждается, что ребенку следует просить, а родитель объявляется по умолчанию благим. Если я правильно понимаю, то слово «невроз» хорошо оценивает то, что происходит при этом с ребенком; возможно, это не тот термин, но в любом случае это систематические удары по психике, в которых нет ничего хорошего.

Если с верующим не происходит того же самого, скорее он недостаточно молится или не всерьез это воспринимает (как, к счастью, делал я), чем умудряется не испортить свою психику таким подходом.

Когда речь в молитве идет о собственной личности верующего, всё становится еще хуже. Христианство предписывает считать себя априори греховным и каяться в этом; часто говорят, что это не то же самое, что ощущать себя неполноценным и переживать постоянное чувство вины, но на практике как минимум иногда это и выходит. Человек, привыкший постоянно каяться, может избежать ощущения собственной неполноценности, но во многих случаях нет. Тот идеал праведности, которого практически желает христианство, совершенно искуственен: он не предполагает активного развития человека, часто не особо одобряет, чтобы человек занимался полезной деятельностью, зато активно способствует контролю мыслей и чувств; на несколько поступков, о которых стоило бы жалеть, или упущенных возможностей приходятся десятки «грехов» и «искушений», в которых предполагается каяться и молиться об их исправлении. Свойства психики, мешающие самому человеку, которые можно было бы отследить, проработать и каким-либо образом понять, как улучшить свою жизнь и занятия, здесь трактуются в разрезе вины. Цикл «греха»-раскаяния перманентен, этот механизм сохраняет себя. Христианский путь праведности – топтание на месте, точнее, по небольшому кругу, несмотря на декларацию обратного; он не только не способствует выходу из этого круга, но и противится ему. Один сеанс работы с психотерапевтом не только дает больше, чем многолетняя молитва с просьбой переделать меня, такого грешного; второе скорее имеет обратный знак. В процессе человек переживает определенные эмоциональные переживания, трактуемые как «искушение», «раскаяние», «осознание своего греха», чувство несовершенства, но этот круг индуцирует сам себя.

Попробуйте прийти к священнику (можно мысленно, если хорошо знаете риторику священников) и сказать, что раньше вы были очень несовершенны, часто грешили, совершали плохие поступки, думали плохие вещи, но работали над этим и сейчас, хотя остались определенные проблемы, вы нравитесь себе намного больше. Не знаю точно, что вам ответят, но вряд ли скажут, что так и должно быть (однако так и должно быть).

Некоторые христианские понятия могут быть полезны (но вряд ли за пределами христианства их нет). Однако часто в христианстве их трактуют не в этом ключе. Например, Честертон, говоря о смирении, понимает его как здравое, неиллюзорное понимание себя и своих возможностей, справедливо замечая, что это, помимо прочего, очень практичная ценность. Однако в христианской среде чаще называют смирением отказ от того, чтобы совершить действие или увеличить границы своих возможностей. Священник из предыдущего мысленного эксперимента мог бы назвать гордыней ваше мнение, что вы стали лучше, хотя оно укладывается в честертоновское понимание смирения (впрочем, думаю, сам Честертон в данном случае скорее ответил бы также, как и священник – слишком глубоко христианский способ улучшения себя застрахован от настоящего улучшения себя). С другой стороны, есть действительно вредное состояние, которое стоило бы назвать гордыней. Некоторые христианские мыслители могут говорить здравые мысли, оставаясь в границах понятий, введенных христианством, но само христианство смешает эти понятия в кучу при первой же возможности. Берегите психику и будьте по-настоящему к себе объективны. (И всё же я полагаю, что ошибка в сторону более позитивной оценки себя лучше, чем в противоположную. Но лучше не ошибаться, если возможно, – излишняя оптимистичность переоценивает шансы на успех, недооценивает, сколько еще нужно вложить сил и оказывается скрытым дефектом. Разумная скромность, но не чувство вины, не постыжает.)

Добродетель веры

В христианстве (и во многом в культуре, проникнутой им) вера (как принятие какого-то убеждения без достаточных оснований) рассматривается как добродетель, а сомнение (скептицизм, неопределенность в суждениях, готовность менять убеждения) как недостаток. Наверное, из написанного выше уже понятно, что дела обстоят противоположным образом. Допустим, я не знаю, где в Оренбурге стоит памятник Чкалову, но в ответ на просьбу подсказать к нему дорогу рассказываю последовательность поворотов, придумывая их на ходу, – религиозные утверждения, в основном, выглядят как-то так. Могу ли я сказать, что не имею доказательств, но считаю, что это так, потому что вера – добродетель? Могу ли я сказать о своем незнании вдобавок к описанию маршрута, но посоветовать идти так, потому что верить – это хорошо?

Убежденность в утверждении и знания о нём не должны быть разными вещами; проблема в том, что мы способны ощущать убежденность, не имея этих знаний, – наш мозг несовершенен (однако можно постараться мыслить лучше, и успешно). Не зная, упала монетка орлом или решкой, можно заставить себя поверить, что орлом. Это не покажется особенно добродетельным, но в случае с религией нам легче обмануть себя.

Апологеты христианства любят создавать путаницу между верой (искусственной убежденностью в существовании Бога и его соответствии тому, что о нём говорит церковь) и доверием ему (практической готовностью полагаться на его решения) или подобным положительным отношением; на языковом уровне «я верю Коле» обычно означает «я доверяю Коле» или «я полагаю, что Коля проявит себя хорошо» (в последнем случае можно даже сказать «я верю в Колю»), но совсем не то же, что «я верю в Бога». Вопрос доверия – не то же, что вопрос уверенности в существовании (вы доверяете Бэтману?); если бы Бог существовал, не факт, что я бы доверял ему.

Вопрос доверия обычно не только о получении знаний, во многом он о принятии решения при неопределенности (эти понятия пояснялись выше). Если я участвую в важной операции, не зная все планы командира (и есть объективная тому причина: командир не всемогущ и не может вложить мне их в голову, а подслушать или прочесть записи могут шпионы), я могу ему доверять. Это не означает, что у меня есть вера вроде религиозной в том, что планы благи и надежны, – у меня есть некая неопределенность. Но я оцениваю вероятности исходов и цены ошибок. Если я доверюсь, поучаствую, план провалится и меня убьют, насколько это плохо? Если я не доверюсь, откажусь и план сорвется, насколько это плохо? И насколько вероятны эти исходы? При определенном балансе ответов выбор «доверять» вполне осмыслен, разумен и не имеет ничего общего с христианской верой в эпистемическом смысле (хотя некоторые психологические механизмы могут вызывать похожие ощущения). Но если я буду систематически неверно оценивать вероятности, слишком сильно доверять или наоборот, то я буду проигрывать в достижении предпочитаемых исходов (в примере с командиром, даже если я готов умереть ради того, за что воюю, неверная оценка сделает более вероятным, что моя смерть окажется напрасной). Инстинктивно хочется не доверять командиру, поэтому для калибровки имеет смысл сделать поправку в обратном направлении. В этом отношении доверие действительно добродетель – умение сделать неинтуитивный, противоречащий инстинктивным позывам, но обоснованно разумный и, вероятно, альтруистичный выбор. Это совершенно не похоже по внутренней логике на религиозную веру; путаница в словах провоцирует путаницу в мышлении.

С сомнением тоже наблюдается путаница. Эпистемическая вера порочна, доверие как решение может быть добродетельным; наоборот, сомнение в принятом решении (без поступления новой информации) или избегание его принятия часто бывают неполезны, но сомневаться в своей уверенности, в том, что всё обстоит именно так, избегать присваивать нетривиальным утверждениям достоверность, близкую к нулю или к единице, готовность изменить оценки при получении новой информации, – единственно возможный вариант, при котором вы не будете делать систематических ошибок. Это может быть трудно, но стоит того; я бы назвал сомнение добродетелью.

Однако именно эпистемические вера и сомнение считаются добродетелью и пороком соответственно, а не наоборот, как следовало бы. Вероятно, эти правила даже не родились как приближение механизмов познания; они изначально социальны, отражают общественную мораль, а не оптимизируют процесс познания. Возможно, они родственны конформизму, отражая эволюционно выработанное правило того, что с коллективом лучше соглашаться – в среде эволюционной адаптации это было жизненно важно, вне коллектива трудно выжить. Однако вряд ли это только отражение общего для всех людей психологического механизма; похоже, в религии это куда более культурно подкрепленное правило, чем за ее пределами. (Дополнение – уже после написания этого абзаца я прочитал статью Докинза, – это единственный прочтенный мной текст Докинза, кстати, – где он выдвигает предположение, что именно эволюционно выработанный конформизм – главная причина устойчивости религиозных убеждений. Забавно ощущать подтверждение собственных курсивных абзацев в текстах специалистов. Но я пока всё еще оставлю курсив.) Если ты сомневаешься – ты поступаешь плохо, обижаешь тех, кто верен; если ты веришь, ты хороший болельщик нашей команды. Это правило неплохо ложится на внутренние психологические категории верности и предательства и выглядит как скрепляющее христианскую общину (и создающее определенный ее образ для внешних; интересно, когда родилась идея добродетели веры – у иудеев, кажется, такого вопроса не стояло, а в Новом завете она уже выражена, но это только предположения). (И если где-нибудь еще, например, в общественной организации, клубе по интересам или на интернет-форуме вы видите восхваление некритичности и осуждение сомнения как политику, значит, там готовы жертвовать истиной или уже ей пожертвовали ради внутренней сплоченности; пожалуй, стоит бежать оттуда. Забавно, что вещи, однозначно отталкивающие в небольших тусовках, легко прощаются традиционным религиям.)

(Слово «верю» иногда может употребляться во вполне эпистемически оправданных словосочетаниях, например, «я верю, что человечество сможет не уничтожить себя». Тем не менее, оно настолько дискредитировало себя религиозным и околорелигиозным использованием, что, как мне кажется, стоит избегать его, даже ценой потери определенного эмоционального окраса.)

Есть и более эмпирические наблюдения того, что вера – не добродетель, например, существование ряда религий, адепты которых по своей вере делали вещи, которые вы бы точно не одобрили. Стандартное религиозное возражение в том, что вера – это что-то вроде инструмента, который можно применять правильно, а можно нет, однако это порождает необходимость задуматься о том, правильно ли ты ее применяешь, то есть проявить сомнение, а не веру. Получается, что вера хороша не абсолютно, а до определенной степени, но до какой, где проходит эта граница? Она кажется довольно произвольной; в худшем случае это описание веры постфактум, не критерия принятия убеждения, в лучшем – результат произвольного ценностного выбора, не сцепленного с реальностью (если вы думаете, что он сцеплен, это уже вера и перед нами снова рационализация; в любом случае, почему тогда именно ваш выбор отражает реальность?).

Важна ли истина

Предложение «снег белый» истинно тогда и только тогда, когда снег белый.

Альфред Тарский


Христианство охотно пользуется понятием истины как отражения объективного порядка вещей, а не чего-то индивидуального, хотя, как было отмечено выше, делает это по ряду вопросов не очень корректно. Апостол Павел заявил:

Если нет воскресения из мёртвых, то и Христос не был воскрешён из мёртвых, а если Христос не был воскрешён из мёртвых, то тогда и проповеди наши впустую, и вера ваша впустую. И мы, к тому же, окажемся и лжесвидетелями о Боге, ибо поклялись перед Богом, что Он воскресил Христа, Которого Он не воскресил, если, как утверждают, мёртвые не воскресают.


Это отражает объективное, а не субъективное понимание истины в христианстве. Саму эту импликацию я охотно поддержу; если Бог есть, я хочу думать, что Бог есть; если его нет, я хочу думать, что его нет. Однако многие христиане стоят на прямо противоположной позиции, и, видимо, для современного положения дел это более характерно, чем для более ранних времен. Например, Клайв Льюис пишет (пусть это и художественное произведение, но кажется весьма вероятным, что Льюис разделял этот тезис; кроме того, я его слышал в формулировке многих христиан):

Допустим, мы и впрямь увидели во сне или придумали деревья, траву, солнце, луну, и звезды и даже самого Аслана. Допустим. В таком случае вынужден заявить, что наши придуманные вещи куда важнее настоящих. Предположим, что эта мрачная дыра – ваше королевство – и есть единственный мир. В таком случае он поразительно жалкий! Смешно. И если подумать, выходит очень забавно. Мы, может быть, и дети, затеявшие игру, но, выходит, мы, играя, придумали мир, который по всем статьям лучше вашего, настоящего. И потому я за этот придуманный мир. Я на стороне Аслана, даже если настоящего Аслана не существует. Я буду стараться жить, как нарниец, даже если не существует никакой Нарнии.


(Иногда я удивляюсь человеческой психологии; возможно, я жду от нее слишком многого. Я помню, что в период моего христианства, кроме пары последних лет, я восторгался Льюисом; сейчас не только эта цитата, но и другие его высказывания, на которые я наткнулся, пока искал ее текст, вызвали только чувство недоумения. Серьезно, с Льюисом систематически что-то не то, в отличие, например, от Честертона, которого небезынтересно и полезно почитать даже с нетеистических позиций, правда, тщательно обдумывая. В чём-то Льюис очень похож на Кураева.)

Вопреки богословской концепции истины и слову своего апостола, христиане нередко декларируют, что хотели бы верить и ощущать себя в теистической картине мира, даже если Бога нет. Что ж, это может быть чисто практической позицией, примерно как пари Паскаля (в отличие от «пари Льюиса», – хотя вряд ли Льюис это первым выдумал, – почти никто, похоже, действительно не верит, исходя из паскалевского аргумента как он есть), но не убеждением; это нельзя назвать даже верой, не то что знанием; это ощущение убежденности, которое человек сознательно не хочет связывать с реальностью. Честная молитва с такой позиции выглядела бы как «Господи, обращаюсь к тебе, думая, что ты есть, но если бы тебя не было, я бы сейчас говорил то же самое... так, тут что-то не то, а впрочем неважно, я прошу тебя о...». Человек, который сознательно говорит «За окном идет дождь, но я думаю, что это не так», находится в каких-то странных отношениях с концепцией истины. Фраза «я думаю, что Бог есть, но если бы его не было, я бы хотел всё еще думать, что он есть» немного сложнее, но по факту означает, что человек не думает, что Бог есть (вероятно, что его нет, он тоже не думает). Наши убеждения – вполне реальные состояния физически существующего мозга, как горящие индикаторы на пульте; если мы зажигаем индикатор «на улице дождь», когда мы думаем, что на улице дождь, но активируем программу, которая бы держала его зажженным, даже не будь на улице дождя, то такой индикатор на самом деле не имеет никакого отношения к дождю, маркер «на улице дождь» на нем не более уместен, чем надпись «буйвол» на клетке со слоном. (Маркер «стоит взять зонт» может быть вполне уместным; если бы христиане, согласные с Льюисом в этом вопросе, действительно следовали подобной логике, они бы назывались Церковью Христианского Агностицизма, а главное правило звучало бы «мы не знаем, есть ли Бог, но мысль, что он есть, нам приятна, так что будем исходить из нее, а также молиться и причащаться». Это звучит этичнее, чем аналогичная аргументация в пари Паскаля, но очевидно нелепо. Если логичный вывод из вашего способа веры нелеп, а сам этот способ явно осужден одним из, как ни крути, столпов религии – то есть Павлом, – может, с ним правда что-то не так?) Идея истины в том, чтобы зажигать индикаторы в соответствии с тем, что за окном; подход Льюиса, если быть последовательным, технически просто не должен называться «истиной», или «верой», или «знанием», или «убеждением». (Не уверен, что сам Льюис и другие, кто практикует подобный подход, последовательны. Ментальная карта даже одного убеждения сложнее, чем один индикатор. Возможно, есть индикатор «я буду вести себя так, как будто Бог есть», который зажигается всегда, и индикатор «я на самом деле думаю, что Бог есть», который зажигается по причинам, отличным от «я всегда хотел бы его зажигать», из-за каких-то настоящих аргументов. Но даже в такой ситуации есть тенденция относиться к первому как к более настоящему. Второй индикатор скорее всего зажигается в жизни человека первым, обычно никто не начинает веру с агностицизма, решающего вести себя так, как будто Бог есть. Однако, думаю, у многих людей второй индикатор уже погас, но первый продолжает тащить за собой религиозное поведение и идентификацию.)

Выше я употребил слово «агностицизм», характеризующее осознанное незнание в существовании Бога, но допущение, что он есть. Однако это не совсем точно; подход «хочу думать, что будто Бог есть, даже если его нет» на практическом уровне (и при отсутствии огня в том, что я выше называл вторым индикаторам), несмотря на заявления об обратном, скорее помещает Бога в категорию ментальных конструктов, чем чего-то объективно существующего вне тебя. Что-то вроде... воображаемого собеседника, о котором ты на каком-то уровне понимаешь, что он воображаемый. Я не думаю, что Бог есть, но мне почему-то всё равно обидно за такой подход, обидно, что психология человека способна на такой выверт, что она практически сводит идею всемогущего внемирового абсолюта, создавшего Вселенную, до желтой резиновой уточки. (Я вовсе не утверждаю, что все верующие подходят к вопросу так, но доля тех, кто так делает, очень заметна. Но еще важнее сам факт, что подобный подход не вызывает возражений в христианской среде. Считать Бога не триединым – это ересь, считать его желтой резиновой уточкой вполне приемлемо. Шучу; я понимаю, что это разные «считать», а грань приемлемости проходит по речевому поведению и демонстрации лояльности, а не реальному отношению к Богу, но это одна из тех шуток, в которых есть доля правды.)

И, кстати, у этого подхода есть и этический аспект, буквально выраженный Павлом в приведенной выше цитате. Если вы сознательно готовы не только верить независимо от реальности, но и проповедовать эту веру (что в той или иной степени делает почти любой христианин), то вы автоматически признаетесь в готовности к лжесвидетельству. И если вам кажется, что мир без Бога столь плох и бессмыслен, что имеет смысл рассматривать только версию с Богом (что является весьма странным мнением, и ниже я его рассмотрю), это не означает, что вы можете решить за другого, что для него будет бессмысленным, и подтолкнуть к принятию убеждений, в реальности которых вы не можете быть полностью уверены.

Величие Бога

Идея того, что Бог славен, велик, достоин поклонения и прочее похожа на упомянутые выше идеи о том, что он наказывает или что он отвечает только за свои поступки, а не результаты. Сходство в том, что основания такого заявления больше похожи на неловкие, чересчур упрощенные приближения, а не результат анализа, что же мы называем этим словом. Для племен охотников и собирателей было вполне естественным назвать великим и славным сильного, умелого охотника или трудолюбивого труженика. Наивная экстраполяция такого подхода называет великим всемогущего и всезнающего Бога. Однако, копнув глубже, мы увидим, что в реальной жизни прославляем не собственно силу. Может быть, мы чествуем сильного, тренированного штангиста больше, чем его ленивого товарища, пропускающего тренировки, но мы не возносим лошадь выше человека, потому что ее ноги сильнее. Мы не признаем гору значимее ребенка, потому что она больше. Мы не поклоняемся Википедии, потому что в ней собрано больше знаний, чем помнит любой человек. Сами по себе качества – не причина прославления; но и человек, превосходящий по видимым качествам другого, еще не будет прославлен нами больше, чем этот другой, если у него изначально были лучшие стартовые условия. (На практике мы можем об этом забывать, но всё же человеческая концепция оценок других ориентирована не только на конечный результат.)

Тот, кто тяжелым трудом добился результата, может быть удостоен величия, но тот, кто по своей природе всемогущ, – совсем другое дело. (Это не означает, что мы не должны ценить результаты, полученные недостаточно тяжелым трудом, или обвинять тех, кто срезает путь. Для делающего важен результат, ненормально целенаправленно достигать величия; оно – вторичный ярлык для некоторых путей.) Тот, кто слаб и ограничен в возможностях, показывает куда большее мужество и достоинство, чем тот, кто силен. И поэтому любой человек величественнее, достойнее и славнее Бога, если бы тот был.

(Аналогично, любой атеист, считающий, что его смерть навсегда прекратит его существование и, тем не менее, рискующий своей жизнью ради блага других, проявляет куда больше достоинства и мужества, чем христианский мученик, полагающий, что с его физической смертью его бытие не прекратится, даже если его главная мотивация – прославить Бога, а не насладиться раем. И если вам кажется, что такой атеист на самом деле верит в посмертие, иначе бы не жертвовал собой, то это уже очевидная спекуляция.)

***

А теперь рассмотрим, что же остается, если убрать религию.

Дальше:

VI. Что остается, если убрать религию
VII. Практические следствия
VIII. Эпилог

Tags: , , , ,

(1 comment | Leave a comment)

Comments
 
[User Picture]
From:sakutina
Date:December 9th, 2015 11:47 am (UTC)
(Link)
> учение Христа, как оно описано, говорит о скором конце света, буквально в течение срока жизни еще живущего поколения
Где об этом говорится? Предположу, что впервые об этом упоминается в Евангелии от Матфея, глава третья, стих второй: "покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное". Это говорил Иоанн Креститель в своей проповеди. Царством Небесным он называет первое и второе пришествие Христа и добродетельную жизнь. Ибо если мы, живя на земле, ведём себя по-небесному, живём без страстей, то имеем Царство Небесное. Царство Небесное - не конец света.

> Если ересь способна погубить душу, можно физически уничтожить еретика.
В православии - нельзя.

> Если наше учение не одобряет гомосексуальное поведение, можно унижать гомосексуалов, ведь вечность важнее земных страданий.
В православии - нельзя.

> Если социальное устройство несправедливо и лишает людей значимых для жизни материальных благ, не стоит протестовать, потому что послушание важнее земного комфорта.
В православии - социальное устройство никогда не будет справедливым по отношению к обществу, поэтому протестовать действительно не стоит, но не из-за послушания, а из-за того, что это глупо: построить рай на земле невозможно, а саморазвитие не зависит от внешних обстоятельств.

> В христианской картине мира цели Бога человеку неизвестны
Отчего же? "не хочу смерти грешника, но чтобы грешник обратился от пути своего и жив был." (Иезекииль, 33. 11)

> Когда христианин молится об успехе дела, он говорит Богу, чего хочет, однако совсем не уверен, хочет ли Бог того же.
Вообще, святые Отцы рекомендуют при молитве умолять Бога о прощении грехов своих и об освобождении из порабощения страстям. Нет нужды молиться об успехе дела, потому что Бог сам знает, что для тебя лучше, и сам устроит всю твою земную жизнь наилучшим для тебя образом.

> Более того, Бог никак конкретно не указывает, чего именно следует делать (кроме самых общих правил)
Вообще-то, указывает.

> Молитва Богу с просьбами организовать реальность каким-нибудь образом похожа на просьбы ребенка властному родителю
Она похожа на просьбу ребёнка, постоянно бьющего своего родителя, дать ему игрушку. И, естественно, что глупому недорослю ничего не понятно, поэтому он рыдает у него начинается невроз. Более интеллектуальные дети берут валяющуюся под ногами книжку под названием "Как правильно просить родителя", изучают её и начинают просить прощения, а потом уже, если на то будет воля мудрого родителя, дать ему игрушку. И у них с психикой всё отлично.

> Тот идеал праведности, которого практически желает христианство, совершенно искуственен: он не предполагает активного развития человека
Да ладно? Практическое саморазвитие - это самое сложное в православии.

> Попробуйте прийти к священнику и сказать, что раньше вы были очень несовершенны, часто грешили, совершали плохие поступки, думали плохие вещи, но работали над этим и сейчас, хотя остались определенные проблемы, вы нравитесь себе намного больше
Если у меня возникает желание похвастаться такими вещами перед священником, то это повод покаяться в искании славы человеческой, которая теперь взамен плохих поступков начала очевидно вредить моей душе. Передо мной открылся новый уровень своих грехов: вместо очевидно грубых теперь я вижу более тонкие, но это не значит, что они менее вредны для меня. И если я в таком состоянии нравлюсь себе намного больше, это значит, что я слепа.
общение во многом здесь Powered by LiveJournal.com