?

Log in

No account? Create an account
Человек из Кумертау
December 1st, 2015
05:39 pm

[Link]

Previous Entry Share Flag Next Entry
VI. Что остается, если убрать религию
Начните с заглавного поста

Предыдущие части:

I. Моя-не религия. Объявление и содержание
II. Краткая история моих религиозных взглядов
III. Эпистемология и христианство: общие вопросы, часть 1
III.2. Эпистемология и христианство: общие вопросы, часть 2
IV. Эпистемология и христианство: некоторые частные вопросы
V. Практики религиозного мышления, часть 1
V.2. Практики религиозного мышления, часть 2

В этом разделе я коснусь ряда вопросов, которые часто трактуются как нечто, глубоко связанное с религией, – каковы они в ней и без нее и что значат на практике.

Смысл

«Только Бог наделяет существование смыслом, без него жизнь априори пуста», – утверждают многие христиане, и это настолько большая и запутывающая нелепость, что я даже не знаю, с какой стороны подступиться.

В первую очередь можно заметить, что если речь о некоем объективном смысле, что бы это ни значило, то это определенно не что-то такое, что мы можем узнать из христианского откровения. Там нет ответа, есть только нечеткие указания. Христиане не знают, каков смысл, только думают, что он есть. Однако, если мы не знаем, верно ли христианство (а мы не знаем), то мы не знаем, есть ли этот смысл; однако он (так как мы не представляем, что он такое) может существовать и вне христианства. Абстрактное желание смысла не должно быть связано ни с конкретной религией, ни вообще с концепцией Бога (подобного христианскому), равно как оно не должно требовать, чтобы мы знали об этом Боге. Вы не можете знать, есть ли христианский Бог, но если вы надеетесь на глобальный смысл, то нет причин неоправданно сужать пространство его поиска определенными произвольным предположениями. (Но лучше вообще избегать эмоционально привязываться к чему-то неконкретному.) Если бы религия сказала «только Бог мог бы удерживать корабли на поверхности воды», вы бы не решили, что в нетеистической вселенной все рассказы о мореплавании выдумка. Декларация насчет смысла носит примерно тот же характер, только религиозный смысл охотно ощущается чувственно, если не повезло осознать всё раньше, и пока не сделаешь усилие, чтобы разобраться, что и почему ты называешь смыслом.

Есть, правда, один вполне конкретный момент в глобальном смысле, о котором стоит говорить: христианство утверждает, что со смертью тела всё не заканчивается навсегда. В разных случаях формулировки разные: иногда речь идет о бессмертии души, иногда о воскресении человека полностью (и о какой-то отдельной душе могут и не говорить), но в целом всё сводится к тому, что никто окончательно не умирает, все будут жить вечно (конкретные условия этого «вечно» и трактовки очень сильно разнятся и, как правило, совершенно неконкретны, поэтому я и не говорил о посмертии, рассуждая о теодицее, только о наблюдаемых здесь вещах). Даже сама по себе эта идея, не только христианство со множеством дополнительных деталей о Боге и его действиях и желаниях, достаточно произвольна и не подтверждена, так что, похоже, посмертия нет. В этом контексте христианство действительно выражает некий глобальный смысл, которого лишен нерелигиозный подход: есть огромная разница, продолжим ли мы существовать в вечности или умрем навсегда в течение некоего обозримого периода. Но нам стоит ответить – хотим ли мы верить в посмертие, даже если его не будет? Как было сказано выше, если мы хотим знать истину, даже просто иметь возможность называть нашу позицию «убеждением», ответ «нет»; но что если нам кажется, что только земная жизнь – это настолько мало, что такой вариант просто не хочется рассматривать, даже если он истинный? Это значит, что мы хотим определенного чувства надежды больше, чем истины (даже если считаем, что посмертие всё же есть), что мы готовы лгать себе и другим, что мы отказываемся признавать ужасную правду. Я не могу осудить человека за такой подход, хотя думаю, что люди сильнее, чем может показаться, и способны справиться с признанием реальности смерти. Это подпорка, чтобы не падать, но не крылья, на которых можно взлететь.

(И я думаю, хотя и не уверен на 100%, что человечество рано или поздно решит этот вопрос. Мы сделаем себя бессмертными. Полагаю, что лично я скорее не доживу до этого момента, но хочу его для человечества. Мы в состоянии создать тот единственный настоящий глобальный смысл, который объявляет христианство, но для этого потребуется признать, что проблема не решена, что ужасное чудовище по имени смерть побеждает и пока никем не побеждено. Разумеется, я не думаю, что каждый конкретный человек, верящий в посмертие, этим отодвигает настоящее решение проблемы, хотя в целом такая тенденция есть, – но это просто очередное подтверждение, что ложь, в том числе самообман, не бывает во благо. И я думаю, что люди в целом, даже нерелигиозные, боятся признаться в том, что смерть – абсолютное и необратимое зло, говоря, что есть некое посмертие, или что смерть придает смысл жизни, или что не стоит с ней бороться. Эта реакция понятна, но, я думаю, внутренняя честность лучше.)

Иногда объективный, глобальный смысл определяют как нечто неверифицируемое, не что-то, что можно измерить или пощупать. Мне знакомо это ощущение, распространенное в христианской культуре (концентрированно) и за ее пределами (в более разведенном виде, но пить всё еще не стоит). Вопрос, есть ли такой смысл, неправилен сам по себе; синтаксически верная фраза может казаться осмысленной, но не быть ей. (Существуют ли внелогические экзистенциальные бобры как частный случай непрерывных функций?) Смысл может ощущаться сознанием как нечто более глубокое, чем логические построения или вообще что-то языковое (как, например, и чувства), но это не фундаментальное понятие, а комплексная конструкция; платоновского мира идей нет, абстрактные концепции существуют только на карте, не на территории. Требование, чтобы мы говорили только о вещах, так или иначе верифицируемых, связанных какой-то причинностью, прямо или опосредованно, с нашими мыслями, чувствами и наблюдениями, – это не какое-то произвольное требование, порожденное тем, что кто-то недостаточно хорошо понимает более абстрактные вещи; речь хотя бы о том, откуда мы взяли идею на самом деле и что сама идея собой представляет. Математические выводы могут быть довольно абстрактными, но если мы вообразим эмпирическую реальность, которая описывается аксиомами, то мы предполагаем, что математические выводы будут совпадать с наблюдениями, и можно говорить об их истинности или ложности; понятие вроде объективного глобального неверифицируемого смысла (или абсолютного морального закона, о котором будет ниже) в принципе не описывают никакую идею, на вопросы о них нельзя ответить никак. Это не вопросы с ответом «нет», это неправильные вопросы.

(Если вы не можете вообразить, как бы мог выглядеть ответ на него или с чем наблюдаемым бы он был связан, это хороший признак неправильного вопроса. Я не знаю, как бы мог выглядеть ответ на вопрос, как возникла вселенная, но он раскрывал бы в своей внутренней, связной структуре, что такое пространство, время, фундаментальные законы физики. Но ответ на вопрос о глобальном смысле не только трудно представить, нельзя даже понять, к каким наблюдаемым вещам он будет цепляться. Возможны правильные вопросы, которые будут относиться к вещам, нам еще неизвестным, но их мы сейчас и сформулировать не можем подобно тому, как Платон не смог бы сформулировать вопрос о конечности времени выполнения произвольного алгоритма на машине Тьюринга – достаточно глубокий, между прочим, вопрос.)

Вернемся ко вполне верифицируемым глобальным смыслам. Один мы уже рассмотрели, о посмертии; другие, как правило, касаются «земного» существования, во что оно в итоге выльется. Христиане верят, что Бог активно поддерживает нашу здешнюю реальность, направляя в ней крупные и маленькие процессы. Однако чем больше мы наблюдаем, тем меньше это похоже на разумную направленную деятельность кого-то сверхмогущественного; те смыслы, к которым реально двигается общество и люди, вполне наблюдаемы, всё более достижимы глобально (серьезно, в крупном масштабе всё становится лучше и лучше, как бы паникёрствующий консерватизм не утверждал обратное), но совсем не так, как если бы это делал кто-то единый и сверхразумный. Человек, верящий в земную деятельность Бога, в лучшем случае на Бога надеется, а сам не плошает (то есть по факту ведет себя так, как будто Бога нет), в худшем – полагается на Бога и допускает риски, о которых следовало бы позаботиться. (Кстати, христианство вообще-то и не заявляет, что в пределах земной реальности Бог делает вещи лучше – по идее, мы должны двигаться к концу света, а земные вещи значимы только в перспективе вечности. Так что ожидание от Бога реализации смыслов на этой стороне не только не подтверждается опытом, но и противоречит учению самого христианства.)

Кроме глобальных смыслов, есть еще и собственные, существующие у отдельных людей. То, для чего я живу, к чему стремлюсь, чего хочу, что ощущаю осмысленным. Если Бог есть и таков, каким его описывает христианство, то, вероятно, мои смыслы (находящиеся у меня в голове) как-либо обусловлены им, а мои действия, достижения, стремления – тем, что у меня в голове, и Богом опосредованно через нее. Таким образом, то, что получается у меня в итоге и существование Бога, если он есть, – связанные вещи. Но они связаны через мою голову и то, что в ней; другого канала, через который Бог мог бы влиять на мои смыслы, похоже, нет; я не вижу, скажем, сверхъестественной поддержки, когда я пытаюсь реализовать свой внутренний смысл (и полагаю иллюзией это ощущение, возникающее у других, сродни «ошибке выжившего»). При данном, ощущаемом мной смысле, который уже есть, наличие Бога уже неважно, смысла не становится меньше в зависимости от источника его происхождения. В теории вероятности есть понятие условно независимых событий – два наблюдения могут коррелировать друг с другом и с третьим, но когда при условии наблюдения третьего они независимы и третье наблюдается, то ребро графа зависимости между этими двумя событиями можно не рисовать. В цепочке «Бог – мое сознание – реальность» связь между вторым и третьим элементами не зависит от первого, он выглядит совершенно произвольным для уже известного состояния сознания.

Для меня религия как то, что поддерживает человека, не способного найти смысл, утешение и радость в чем-то настоящем, кажется приемлемой. Если вы способны от нее избавиться и жить без нее, вероятно, так и следует сделать, но активно и прицельно разрушать чью-то чужую веру не кажется хорошим занятием. При этом кажется весьма правдоподобным, что верующие сильно переоценивают важность собственной веры.

Христианство объявляет своим множество понятий, до которых может дотянуться: смысл, свободу, любовь, надежду, радость, мораль, добро; христианин, всерьез воспринимающий свою религию, пытается покрыть ей почти всё, что он делает в жизни и о чём он думает. Религия чрезмерно привязывает к себе. Это логично для учения, считающего себя отражением главной и абсолютной истины, но искажает сравнительный взгляд. Человеку начинает казаться, что без христианства всё это было бы другим, имело бы другой смысл или не существовало бы. Религия производит рейдерский захват понятий и сфер жизни, которые прекрасно чувствуют себя и без нее, верующие переоценивают ее роль (даже ее реальную роль – человек может думать о проблеме, ощущая, что она относится к чему-то, о чём религия говорит, но не выводить свои мысли из своей веры; без нее его рассуждения и цели были бы во многом такими же, однако ощущение осмысленности происходящего исключительно в контексте христианства остается). Например, мысль, что только христианство (или что-то, что из него вырастает) содержит концепцию прощения других, становится привычной (возможно, не формулируясь ясно, не произносясь вслух) и противопоставляется туманной нерелигиозности, в которой отношения людей якобы должны наивно отражать естественные законы и никакого прощения нет; атеисты, способные и готовые к прощению, ощущаются из этой точки зрения как недостаточно последовательные атеисты, в которых каким-то образом есть что-то христианское, а идея отказа от веры переживается и как отказ от концепции прощения. Работа религии в этом отношении подобна тому, чтобы сказать: «Единороги таинственным образом позволяют людям дышать; если ты говоришь, что единорогов нет, получается, нам только кажется, что мы дышим; как же мы будем дышать, если единорогов нет, – мы просто задохнемся!»

Человеку свойственно считать идеи, которые он принимает, всё более хорошими и всеобъемлющими: когда тебе что-то нравится, легче найти что-то подтверждающее эту идею, а это, в свою очередь, еще больше ее подкрепляет. Уверенность в этой идее, ее одобрение непропорционально крепнут, вызывают сильные эмоции; даже действительно хорошие идеи легко ошибочно ощущать куда более величественными и прекрасными, чем оно того стоит. Есть разные способы борьбы с этим искажением; один из них заключается в том, чтобы сознательно искать в том, что тебе сейчас нравится, настоящие проблемы, и учитывать их; еще один – в разборе идеи по отдельным частям:

Для примера: марксист должен делить Великую Идею Маркса на теорию стоимости, теорию политических отношений между классами, теорию заработной платы, теорию крайнего политического состояния человечества. Каждая из них должна оцениваться отдельно от других, и истинность или ложность одной не должна распространяться ореолом на другую. Стюарт Армстронг


Полагаю, даже если бы религия была истинной, применять подобные инструменты было бы полезно (как стоит их применять и к другим системам взглядов, например, к любому политическому учению, науке, этической системе). Если рассуждения в одной сфере приводят даже к очень хорошим результатам, но посылки не требуют с необходимостью центральной идеи, то еще не стоит воздавать хвалу этой центральной идее.

Наука очевидно отвечает на вопрос «как?» и, при более детальном взгляде, на вопрос «почему?», если по-настоящему распутать проблему; но только каждый из нас поодиночке может ответить на вопрос «зачем?» – это не что-то проверяемое и объективно существующее отдельно от нас, но это не делает ответ менее значимым.

Мораль и этика

Listen to your heart, there's nothing else you can do

Роксетт


Вопрос этики, пожалуй, наиболее привязан к религии в нашей культуре из тех, которые чувствуют себя прекрасно и без нее (кроме, может быть, абстрактного и ранее упомянутого «смысла»). Но сначала немного о понятиях.

Словоупотребление в этой области путано, манипулятивно и неоднозначно, поэтому стоит точнее определить некоторые термины. Мне показались весьма удачными определения, сделанные одним широко известным в определенных кругах петербургским психологом, и я пользуюсь очень похожей системой определений (конкретные формулировки мои и могут в деталях отличаться):


  • мораль – это объективно существующие в обществе (обычно определенной его части) правила, что делать хорошо, а что плохо, некие договоренности, компромиссы между представления участников группы (и возможные санкции за несоблюдение этих правил – от косого взгляда до смертной казни). Юридические нормы – частный случай морали, однако есть и более мягкие ее проявления, которые, тем не менее, сказываются вполне наблюдаемым групповым одобрением или неодобрением определенных поступков,


  • этика – это личные предпочтения конкретного человека. Они могут описывать, какие поступки он считает хорошими или плохими (и необязательно только свои), какие исходы лучше других, что является ценностью и какие ценности выше в иерархии, а какие ниже (математически говоря, этика – часть функции полезности агента),


  • нравственность – это тот способ, которым человек реализует свои этические представления на практике с учетом морали и имеющихся ресурсов. Если этика и мораль не совпадают (а они редко совпадают), нравственность представляет собой своего рода компромисс между ними. Кроме того, есть смысл сопоставлять разницу между этикой и нравственностью с разницей между консеквенциализмом и деонтологией (безотносительно морали, но с учетом ряда объективных препятствий к реализации этики «напрямую» – ограниченности ресурсов и вычислительной мощности, некоторых соображений теории игр etc.), но я не буду в это углубляться.



(Важное примечание: я не утверждаю, что эти определения отражают то, как эти слова употребляются кем-то еще. Обо всём, что говорится ниже у меня, следует предполагать, что используются именно эти определения, но я никаким образом не говорю, что это общепринятые в каком-либо смысле слова значения. Они выбраны как вариант, показавшийся мне наиболее удобным, из спектра употреблений. Если в чьем-то другом тексте слово «мораль» используется так, как у меня «этика», то это не значит, что где-то у меня ошибка. Я буду говорить о явлениях, не значениях слов.)

Пожалуй, нравственность наиболее тривиальна из трех этих понятий; если мы уже знаем всё, что хотим, о морали и этике, то вопросы о нравственности могут быть техническими (и довольно сложными; например, теория игр и деонтология, по сути, отражают нравственность), но очевидно «приземленными». Так что о ней я не буду ничего говорить и перейду к другим понятиям.

Даже сообщество эгоистов, вероятно, будет обладать некой моралью хотя бы потому, что взаимовыгодное сотрудничество лучше наивного индивидуализма. Мораль, пусть и намного более простая, чем у человека, присуща высокоорганизованным стайным животным вроде обезьян в виде, например, взаимопомощи, а волки даже способны к коллективной охоте (хотя это и не совсем то, что мы называем моралью). Не знаю, присуща ли стаям каких-либо животных практика наказаний тех, кто нарушает правила, не удивлюсь, если да. Это обладало бы не тем же смыслом, что у человека – чтобы избежать поступка, исходя из абстрактного страха наказания, нужно обладать интеллектом, но изоляция тех, кто уже по каким-то причинам провинился, чтобы это не повторилось, может происходить и в животной среде. Небольшие чувствительные наказания за мелкие проступки могут закрепляться условными рефлексами, но я не об этом, а о системе нейтрализации «некачественных» особей.

Идея «морали» как взаимопомощи в группе и следования принятым в ней правилам, включающая в себя конформизм и эмпатию (еще до осознанного уровня, как подсознательные реакции), закреплена в нас, неплохо объясняясь эволюционно. Мораль не нуждается в Боге как единственной причине. Более того, далеко не все морали, существовавшие в истории, соответствуют друг другу и христианскому учению; мораль христианского сообщества в некоторые времена, возможно, превосходила какие-то другие, но сейчас непохожа на лучшую из имеющихся. Таким образом, мораль не выглядит чем-то данным Богом с какой-либо точки зрения, – не больше, чем обмен веществ.

Этика («нравственный закон внутри меня») на первый взгляд более похожа на то, что в нас вкладывает Бог. Наивная теистическая точка зрения говорит, что наша внутренняя система ценностей и квалификации поступков непосредственно отражает что-то, данное Богом, а любой, кто поступает против нее, сознательно идет против своей совести (и я не буду даже спорить с этой позицией). Более сложная (и распространенная среди почти всех разумных верующих) точка зрения в том, что наша этика так или иначе формируется вокруг некоего объективного закона, установленного Богом, но может так или иначе искажаться, а мы можем стараться приводить к ее к этому закону, ориентируясь на учение церкви.

Однако никакого объективного закона не может быть. Возможен мир, где вся этика как она есть формируется из одного и того же источника (и этот мир наблюдаемо отличался бы от нашего), но обычно говорят не об этом. Те конечные ценности, к которым стремится человек, по большому счету определяются только им и ничем другим. Кто-то может сказать «я не убиваю потому, что сел бы в тюрьму»; тогда «не убивать» – не самостоятельный принцип его этики, а следствие того, что он хочет избежать тюрьмы. Когда кто-то говорит «я не убиваю потому, что Бог сказал не убивать», это может означать, что его настоящее внутреннее правило звучит как «поступать согласно тому, что сказано в учении церкви» (и если бы «Бог сказал» убивать, он бы посчитал правильным убивать), однако чаще, как мне кажется, такой человек лучше, чем он о себе думает, и его установка «не убивать» на самом деле не вытекает из того, что сказал Бог. Если ты говоришь, что X – ценность, потому что Y, то это значит, что не будь Y, ты бы отказался от X. Распутай всю цепочку до конца; то, что останется, – наиболее фундаментальная часть твой этики, совершенно автономная от окружающих вещей, в том числе от того, есть Бог или нет. Всё еще можно сказать, что Бог вложил эти принципы, но, во-первых (как и со смыслом), для данной этики это уже неважно, во-вторых, похоже, они отличаются у разных людей и культур (объективное признание этого достаточно ортогонально восприятию изнутри, а фундаментальность этических принципов зависит от способности распутать цепочку рефлексии; но если я понял, что ценность X сложилась под воздействием Y, то я всё еще могу сказать, что ценю X, даже если пойму, что это не зависит от Y. Ценностная и определяющая решения иерархия этики не обязана соответствовать исторической последовательности их принятия, и бывает полезно рефлексировать и перетряхивать предпочтения, задаваясь вопросом, насколько они самостоятельны). Онтологическая автономность этики может казаться странной, если не вдаваться в вопрос глубоко, и несовершенной, какой она и является (в том смысле, что у нее есть грустные следствия вроде того, что один человек может убить другого, будучи искренне уверенным в том, что в этом нет ничего плохого), но технически просто нет другого варианта. Если наша этика, скажем, гуманистична, то мы можем развивать культуру в гуманистическом ключе, неявно поддерживая у будущих поколений более развитую и альтруистичную этику, можем наказывать тех, кто убивает и мучает людей, тем самым снижая количество мучений и смертей (но вовсе не меняя чужую этику), но никак не можем изменить факт не то, что отсутствия, а даже возможности объективного этического закона. Если окажется, что Бог есть и он напишет огненными буквами на небе «Не убивай», то я всё еще не буду убивать, но не поэтому. Ведь если он напишет «Убивай», то я всё еще не буду убивать.

Могу ли я себе представить человека, который будет следовать в этической плоскости всему, что скажет церковь, даже если бы она говорила вещи, которые мне кажутся совершенно ужасными? В принципе могу, но вряд ли я его одобрю по моим этическим принципам; к тому же, внутреннее правило «следовать всему, что говорит вот эта конкретная организация» выглядит довольно произвольным, непохожим на объективный этический закон. Я скорее могу представить того, что считает фундаментально правильным конкретное учение церкви, но одна из причин, почему он так считает, скорее всего в том, что в каких-то вещах оно коррелирует с его внутренней этикой; выходит, что внутренняя этика первичнее. (Можно представить и более сложную схему. Например, «Бог вложил отпечаток объективной этики в наши сердца, также описав ее в учении церкви, поэтому мы можем пытаться понять, то ли это учение, сопоставляя то, что в нашем сердце, с тем, что говорит церковь». С этой позицией много проблем, и они сводятся к тому, что разные люди имеют в своем сердце довольно разное. И это всё еще не закон в определенном смысле – если я понял, что в моем сердце есть что-то, что туда вложил Бог, то самое время подумать, а чего хочу я, – и я могу одобрить и сделать эту ценность независимой от Бога, а могу отвергнуть – вдруг он хочет, чтобы я травил тех, кто на меня не похож, например? Ксенофобия в разных формах вполне «естественна» в том смысле, что непроизвольно проявляется без культурной и самоаналитической обработки, и позиция вроде приведенной может легко счесть ее богоданным законом. В любом случае подобная позиция вынуждает нас разделять то, что написано в нашем сердце, на предположительно написанное Богом – критерий для поиска церкви – и остальное, что следует подгонять под учение найденной церкви. Либо мы начинаем с этого разделения и вынуждены делать его произвольно, либо мы начинаем с конкретной церкви, и тогда возникают упомянутые выше проблемы. Какова бы ни была ситуация, возможности положить в основу своей этики некий объективный закон в наблюдаемом нами мире просто нет, даже если окажется, что Бог есть.)

Как отмечалось в разделе о теодицее, деонтологическая этика (ранжирующая поступки) – приближение и упрощение консеквенциалистской (ранжирующей исходы). В определенных условиях не спасти человека в беде не лучше, чем совершить убийство, купить очередную личную яхту вместо пожертвования больнице не лучше, чем взорвать жилой дом, а не убить на месте Джокера, когда нет возможности надежно его заключить, не особо лучше, чем быть им самим. (Тем не менее, в условиях ограниченности ресурсов, некоторых свойств человеческой психологии и возможности ошибок деонтология всё еще нужна, но скорее как вспомогательный инструмент, знающий свое место.) Однако религиозные нормы сформулированы как деонтологические; за 2000 лет учение церкви даже не особо продвинулось в этом направлении. В религиозном сознании человек должен скорее следить за собой и избегать того, что портит его душу, чем максимизировать свое благое влияние на мир – христианство местами кажется очень эгоистичным (точнее, казалось бы, если бы «духовная жизнь» не бывала бы такой деструктивной). Неплохой пример соотношения деонтологического и консеквенциалистского подхода – отношение к войне. На языке деонтологии можно сказать «Не убий!», но концепция концепцией, а воевать нужно, поэтому придумываются искусственные оправдания вроде того, что убийство на войне – это не убийство (или что вина лежит не на солдате, а на государстве) или же изобретается идея, что враг настолько плох, что уже и не человек и его можно уничтожить. На языке консеквенционалистской этики же говорится «Жизнь предпочтительнее смерти, в том числе чужая», а служебная деонтологическая нравственность только добавляет «и поэтому по возможности не стоит убивать, пока это не требуется». Но чужой солдат нанесет больше вреда, чем будет включать его смерть, и поэтому стоит его убить, но это – убийство человека, достаточно похожего на тебя, хотя, возможно, ошибающегося, это трагедия, и совершенно неважно, в каких языках для этого действия есть другое слово. (Легко просчитать социальные следствия этих двух подходов, и они будут весьма различными. Думаю, не стоит спрашивать, какой из двух вариантов мне по душе, а какой более соответствует традиционному и религиозному подходу.) Религиозная этика по своей структуре очевидно несовершенна.

Еще одно интересное наблюдение, не относящееся только к религии. Зачастую этика воспринимается как нечто, требующее авторитета как того, перед кем человек отвечает за свои действия (Бог, начальник, командир, сюзерен) или хотя бы того, кто формирует или транслирует принципы, которым стоит следовать (опять же Бог, учитель в школе или родители школьника, другие авторитеты), часто эти фигуры сливаются в одну. Слово «ответственность» органично сочетается с предлогом «перед»; фраза «у меня нет моральных авторитетов, я ни перед кем не отвечаю» оставляет далеко позади фразу «я не верю в Бога» по уровню того, насколько она звучит как «у меня нет никаких этических ограничений». (Мне неясен психологический механизм нужды в авторитете; похоже, это не специфически религиозная вещь.) В то время нет никаких причин в наличии этического авторитета. Я действительно в глобальном смысле ни перед кем не отвечаю, но это не значит, что дай мне волю, и я буду воровать, убивать и жечь. (И мне не нравится формулировка «отвечать перед собой», это адаптация неудачной концепции под разумную внутреннюю этику. У меня нет «ответственности перед собой», у меня есть просто ответственность, насколько эта концепция удачна, но лучше будет просто сказать, что я пытаюсь принимать решения, последствия которых для меня более желаемы – не обязательно в эмоционально-ощутимом и эгоистическом смысле, и при этом моя система предпочтений не исключительно эгоистична.)

Добро, зло и духовный мир

Существует ли лампочка в люстре? Да; вот она, у нее есть конкретные физические характеристики и проявляемые свойства. Существует ли вероятность? В определенном смысле слова да: нет какого-то предмета под названием «вероятность», который можно непосредственно изучать и наблюдать, но это удобная концепция для некоторых операций. Существует ли идея Бога? Да, ее нельзя (как и самого Бога) непосредственно увидеть, но она (в отличие от самого Бога) наблюдаемо и различимо представлена проявлениями тех, кто верит в Бога, дискуссией о нём и т. д. И «вероятность», и идея Бога – абстракции, представленные в нашей голове, но не самостоятельные объекты, но «вероятность» не ссылается на какую-то дополнительную и неизвестную, ненаблюдаемую реальность, а идея Бога ссылается и считает ее необходимой. «Невидимость» предмета вероятности не делает его несуществующим, важна сущность и возможность наблюдения и взаимодействия.

Существуют ли такие вещи, как добро и зло? Определенно существует идея о добре и зле, которая может и не предполагать конкретного знания, что в него входит. Указывает ли эта идея на что-то существующее и наблюдаемое или на иллюзию?

Единого для всех этического принципа нет и не может быть; мораль отличается в разных обществах. Однако этика и образуемая ей мораль не образует хаотической структуры, даже вне религиозных культур; человеку на уровне как общества, так и отдельной личности свойственны устойчивые структуры моральных и этических принципов соответственно, не конкретные списки, что хорошо и плохо, но весьма упорядочивающие пространство вариантов аттракторы. Большая часть этого скрыта от сознания, потому что воспринимается даже не неоспоримой, а просто работает на уровне, более глубоком, чем осознанные мысли. Какие-то вещи присущи нам биологически, какие-то передаются через культурный фон (вероятно, у него есть немалое воздействие на подсознание); в любом случае принципы, общие для всех людей, составляют очень большую долю этики и морали; если брать еще и общие механизмы, даже с различным конкретным содержанием, а уж тем более конкретную культуру и время, доля общего будет еще больше (хотя расхождения, по понятным причинам, заметнее).

Эти общие принципы, при всей их неявности, существуют объективно и вполне отвечают тому смыслу, который люди вкладывают в понятия добра и зла. Так что, полагаю, эти слова вполне уместны за пределами религиозного дискурса и, если собеседники разделяют гуманистические ценности, способны отражать (но не буквально совпадать – онтология и конкретика разные) этику собеседников (если нам важен человек, то логично учитывать ценности, которые сами люди в целом формулируют). Необязательно обладать самостоятельным существованием, чтобы быть в объективном смысле. (Но вот просвечивающая через ряд учений идея назвать словом «Бог» некоторые концепции религиозного происхождения в головах людей, прошедшие через некую неорелигиозную эволюцию, а не самостоятельный объект, на который эти идеи указывают, достаточно неудачна: это источник путаницы и тумана. Привычные значения слов таятся глубже, чем сознательно принятые определения, нельзя просто так взять и переопределить уже нагруженное слово для употребления в схожем контексте.) Так что ответ – да, добро и зло есть.

Аналогично дело обстоит с тем, что на религиозном языке называют «духовным миром». Ангелов и бесов нет, но есть очень сложная психика, есть огромные пласты бессознательного, есть информация, которая передается через культуру и общение и как бы существует в виде устойчивых структур в обществе (а не просто чьей-то конкретной голове) и при этом не воспринимается целиком сознанием. Словосочетание «духовный мир» при этом весьма привязано к религии, лучше его не использовать, однако то, что под ним подразумевается, в общем, есть, хотя и не содержит ничего сверхъестественного. Я допускаю, учитывая достаточную незрелость гуманитарных наук на сегодняшний день и огромную сложность вопросов, что среди того, что накопила церковь о «духовном мире» за всё время своего существования, найдутся настоящие знания, отражающие реальность, которые наука пока не выразила достаточно внятно. Тем не менее, пока я не увижу вне-религиозного, достоверного подтверждения какой-то идеи из этой копилки, я всё еще не буду ее принимать – факт, что идея в копилке истинна, имеет заметную, но далекую даже от 50% вероятность, к тому же, даже полезные идеи там скорее всего перемешаны с искаженными подходами.

«Духовный мир», добро и зло – объективно существующие вещи, но только в мире мыслей, подобно тому, как компьютерные программы есть, но только в виде состояний в памяти или на диске компьютера, реже на бумаге. Однако важна еще одна вещь касательно этих сущностей. Объективность – не только не то же, что и самостоятельное существование, но и не то же, что формализованность. Четкость модели существует на карте, не на территории. Тренер, оценивающий перспективы ученика в самом начале, может затрудниться назвать формальные критерии, по которым он делает оценку, вместо этого он может говорить, что так чувствует, но если много тренеров независимо друг от друга дают похожие оценки, которые потом подтверждаются на практике, это значит, что речь шла о реальном, объективном измеренном параметре. Некоторые вещи мы не можем пока формализовать, но так или иначе наблюдаем и работаем с ними, даже если точность низка, а думает в основном подсознание; это говорит не о самих вещах, а о нашем слабом их знании. Неформализованные вещи существуют и подлежат объективному и корректному изучению, которое будет делать наши знания о них всё точнее и яснее в будущем.

***

Думаю, о теоретических вопросах сказано немало, и мне пора снова немного рассказать о себе, точнее, о своем практическом отношении к ряду вещей.

Дальше:

VII. Практические следствия
VIII. Эпилог

Tags: , , , ,

(Leave a comment)

общение во многом здесь Powered by LiveJournal.com